Книга весь блок

У нас вы можете скачать книгу книга весь блок в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В Кемеровской области перепись года зафиксировала 83 вепса [16]. По названию бывших административных районов, а также рек и озёр, вепсы делятся на ряд групп: Также вепс был зафиксирован Всеукраинской переписью населения года [17]. В Белоруссии в году проживало 12 вепсов. Возрастная структура вепсов характеризуется сильным постарением, что типично для активно ассимилируемой этнической общности. В Ленинградской области постарение популяции ещё более значительно: Существует Общество вепсской культуры в Петрозаводске, пользующееся значительной помощью со стороны властей Карелии, и Вепсское общество в Санкт-Петербурге.

В основном жизнь вепсского крестьянина была связана с ведением сельского хозяйства. Вепсы выращивали рожь, ячмень, овёс, горох, бобы и небольшое количество пшеницы и картофеля. Позднее стали сажать лук, брюкву, редьку, капусту, морковь, картофель. Животноводство играло подсобную роль. Оно сдерживалось из-за недостатка сенокосных угодий.

Разводили коров, лошадей, овец. В среднем хозяйстве обязательно имелась лошадь, коровы, овцы. В крепких хозяйствах северных вепсов держали лошадей с выездной парой, 12 коров, стадо овец. На реке Оять был развит гончарный промысел. В советское время у северных вепсов получила развитие промышленная разработка декоративного строительного камня, животноводство приобрело мясо-молочное направление.

Мужским занятием являлось изготовление разнообразных изделий из дерева, бересты, плетение из ивовых и еловых корней. Деревянные изделия для рукоделия обычно украшали резьбой.

Традиционные жилища и материальная культура близки к северорусским; отличия: Т-образная планировка связи жилой части с крытым двухэтажным двором; так называемое финское у стены фасада, а не в переднем углу положение стола в интерьере избы. Ржаной хлеб являлся одним из основных продуктов на вепсском столе.

Детей с малолетства кормили ржаным хлебом, накрошенным в молоко. Дочь моя работает уже двадцать лет здесь, в Капелле. У нас на Гражданской была двадцатиметровая комната и такая семья — вот дочери и дали эту квартиру.

У нас маршрут был такой: Я их водила, чтобы отвлечь от мысли, что надо кушать. Лора только что поднялась. Врач сказал, что ее надо больше тренировать в ходьбе: Видите — она идет с палочкой.

И врач говорил, что пусть она как можно больше ходит. Так что мы делали очень большие круги. Даже иногда заходили в кино, смотрели, чтобы отвлечь как-то мысли от еды. Сеанс прервали, зал затемнили, и мы немножко посидели там. Зимой, конечно, было труднее, потому что, сами понимаете, воды не было, водопровод нарушен. Значит, люди шли с чайниками, кастрюльками, с санками — кто как мог.

И вот в этих люках были люки открыты с чистой водой брали воду. А потом у нас в доме дали воду в прачечную, и мы в эту прачечную ходили цепочкой, потому что там лежали груды мертвых, которых увозили машины. Подбирали по улице мертвых, складывали в прачечной потом машина приезжала и забирала.

И там же вода была, в прачечной. Так что мы шли рука за руку. Кто боялся, тот не смотрел в ту сторону. Первый несет лучину, как в деревне, и последний несет лучину, а остальные все идут и держат в руках кто чайник, кто кувшинчик. Надо же помыться, надо же попить, надо и приготовить. Если я вот могла взять кого-либо из ребят, давала чайник или кувшин, чтобы шли вместе. Здесь была открыта масса магазинчиков с канцелярскими принадлежностями, с книжками.

Увозили в июле у меня где-то даже эваколисток есть. Меня тогда в военкомат пригласили как жену военнослужащего, потому что у меня в мае прекратилась выплата по аттестату. Тут я начала жить на то пособие небольшое, что мне военкомат давал на детей, поскольку их было трое. Как вы тут идете с матерью, с сестренкой? Как вы помните свои двенадцать-тринадцать лет? А второе, когда ни руки, ни ноги не действуют и не знаешь, будешь ли ты жить и действовать вообще. Врач приходила каждый день и смотрела, но я понимала, что она только проверяла, жива я или не жива.

Она выписала шроты, ну, жмых, выжимки, которые были у нас в детской больнице, шротовое молоко. Но это все было, конечно, несъедобное. У нее было две таких больных, как я, то есть я и еще одна девочка. Вроде того, что и со мной должно повториться. И когда на другой день она пришла и увидела, что я жива, она даже удивилась.

А потом я встретила эту врачиху. Это после войны, наверно, в пятьдесят третьем году было. Мы шли, у меня ребенок уже был, маленький. Как ваша семья, муж? Она онемела, она не знала, что сказать. То есть это вообще чудо из чудес получилось.

И очень хотелось жить. Вы даже не представляете! Я даже удивляюсь, что у ребят моего возраста была такая большая сила воли. Я помню, у нее такое состояние было, что она сидела и стригла бумагу.

У нее мозоли на руках были от этого. Это, конечно, такое психическое состояние было у ребенка. Ей есть все время хотелось, понимаете? Когда ребенок есть хочет, он просит. А она не просила, потому что понимала, что взять неоткуда. Она сидела и стригла и рвала бумажки, то есть даже могла сойти с ума.

Позже мы встречали похожее и в других рассказах о блокадных голодающих детях. Мальчики и девочки рвали, стригли бумажки, сидели, покачиваясь из стороны в сторону, что-то ковыряли непрерывно, методично, стараясь как-то заглушить сводящее с ума чувство голода. Она пошла первый раз в булочную сама. Пришла и сказала, что у нее ножка слабая, ватная какая-то. Потом пошла со мной дрова пилить, потому что врач говорила, что тепло — это первое дело, кроме еды, нужно еще и тепло.

И вот когда мы пошли с ней пилить дрова, она свалилась окончательно. Наверх ее уже пришлось нести. Она лежала с декабря до мая. Я не могу сказать время точно, конечно, но в начале мая она начала вставать. И врач, которая ходила к нам, говорила, что обязательно делайте прогулки побольше, чтобы укрепиться, потому что был период такой в декабре — январе, когда мы все легли, не было уже сил ни бороться, ни желания встать, ни желания что-либо делать.

Двери в квартире были открыты настежь, входил кто хотел. И вот как-то раз пришла врач, я лежала, и все лежали, потому что мы уже потеряли всякие ощущения от такой жизни. Врач на меня так накричала, сказала, что по квартире мы должны ходить. Ух как она меня ругала! Это все-таки был хороший очень доктор.

Она ходила к нам изо дня в день, хотя и не надеялась, что мы выживем. В последнее время она мне говорила: Это потому, что в то время бывало, когда люди умирали, оставшиеся пользовались их карточками. Ну, и всегда удивлялись, что она вот лежит, но живет. У нее было желание что-то иногда делать, что-то почитать, что-то пошить одной рукой, как-то приспособиться.

И вот потом я об этом говорила , когда наступила весна, пригрело солнышко, мы пошли гулять. Ноги очень болели — после лежания долгого и после цинги.

Мы вышли, и я думала недалеко с ней идти. Пусть она и весила всего ничего, но и я весила в то время сорок два килограмма. Вы сами понимаете, что это тоже уже вес одних костей. Мне было трудно поднимать ее. И соседки сказали, слава богу, мол, зиму вы пережили благодаря тому, что старшая девочка умерла, а вы пользовались ее карточкой.

Тут Лора заплакала и сказала: Не будем слушать этих старух! Не узнали… Мы начали делать прогулки. Сначала прогулки были не очень большие, а потом больше и больше. Как раз во время прогулки, видимо, я и натолкнулась на этого товарища, на фотографа. Даже не я увидела. Я была у своей приятельницы, мы с ней очень давно дружим.

И она тоже прожила с ребятами долго здесь, в Ленинграде, и тоже эвакуировалась уже летом. Ее сын был в Музее обороны. А мальчишки, знаете, бегали туда, там были сбитые самолеты, немецкие каски, оружие и так далее. Он прибежал и говорит: А я вас видел! Но поскольку она сама уехала, пришлось идти туда Лоре. Вот когда Лора пришла и попросила, чтобы ей выдали эту фотографию, и когда она ее увидела, с ней стало плохо. Вы сами понимаете — увидеть себя в таком состоянии!

И вспомнить все это! Снова за какой-то короткий момент пережить весь этот страх и ужас! Мужчина к ней подошел, какой-то тамошний сотрудник, и говорит: В этот год — сорок первый и сорок второй — погибла такая масса народу.

А женщина, которая выдавала фотографии, говорит ему: Вот так мы получили эту фотографию. И я храню ее у себя. Вот что стоит за одним снимком. Для безвестного военного фотографа-корреспондента он означал надежду, пробуждение к жизни.

Для нас, сегодняшних, он — взгляд издали в ту страшную и легендарную блокадную реальность. Для семьи Опаховых, матери и дочерей, это живая боль памяти.

Надежды эти казались поэтическим образом, мечтой, а не предвидением. Прошло тридцать пять лет, и оказалось, что Ольга Берггольц права.

Только поэзия обладает таким даром пророчества. В пустых, вымороженных, темных квартирах после мертвого стука метронома звучал негромкий, чуть запинающийся женский голос, который ждали все ленинградцы.

Сквозь голодные видения к людям прорывались сострадание и любовь. Они исходили от женщины, которая так же мучилась, голодала, все понимая, все чувствуя. И вот спустя целую жизнь мы приходим к этим людям и просим рассказать нам о блокаде. Не вообще о блокаде, о ней много написано, а о своей жизни в блокаду. Первое, что они отвечали:. Про других, про отдельные эпизоды — как работала фабрика или как рыли окопы и ставили противотанковые надолбы — пожалуйста.

Но только не про свою жизнь. А мы просили именно про это, про себя, про свои переживания. В конце концов они соглашались. За исключением, может, двух или трех человек. Может быть, некоторые рассказывали не все. Иногда они щадили нас.

Иногда они боялись за себя. Погружаться в прошлое было мучительно. Рассказывая, плакали, умолкали, не в силах справиться с собою.

После этих рассказов некоторые долго не могли успокоиться… В последующие дни многие звонили нам, приходили, писали, вспомнив что-то еще и еще или же, наоборот, ужасаясь тому, что прорвалось, прося стереть запись. Мы настаивали с жестокостью, которая нам самим была тягостна и даже стыдна. Мы просили, ссылаясь на историю, на новые поколения, которым надо знать все как было. Втайне нас мучили сомнения — стоит ли? Для чего снова спустя десятилетия вытаскивать из забвения немыслимые муки и унизительные страдания человеческие?

Разве это кому-нибудь поможет? Рассказав нам и про голод, про госпиталь, где она работала, и про эвакуацию, Галина Евгеньевна Экман-Криман закончила так: Оглядываясь сегодня назад, люди не верят себе, тому, что они могли. Это был особый взлет человеческих способностей: Об этой поре не хочется вспоминать, но когда вспоминаешь, начинаешь думать, что все же это была пора, когда каждый мог свершить, проявить благородство, раскрыть щедрость своей души, ее смелость, любовь и веру.

У каждого оказывался свой рассказ. У каждого было свое. Повторения были неизбежны, но все равно в каждом рассказе была своя, ни на что не похожая история. Мы слушали, записывали, и не раз нам казалось: Насыщение материалом не проходило. Мы так и не дошли до того ожидаемого края, когда дальнейшие рассказы уже ничего существенного не могут добавить к тому, что мы знаем. Может, этот край где-то впереди, еще через тридцать, пятьдесят рассказов, а может, его вообще нет и такого насыщения не существует.

Когда мы 5 апреля года делали свою первую запись, приехав к Марии Гурьяновне Степанчук ул. Но женщина настойчиво и как-то испуганно уходила от этого… И мы не решились настаивать. Потом оказалось, что именно этим причинили человеку еще большее страдание. Сложное это чувство — блокадная память!

Затем, растревоженная, объехала всех подруг и знакомых блокадных из двадцати семи, как сказала нам женщина, осталось их у нее четверо. Сходила на могилу дочери, сходила в церковь. И, кажется, не только потому, что воспоминания расстроили. Но и от какого-то чувства вины перед своей погибшей дочерью, о которой ничего не рассказала: Каким-то странным образом это подействовало на женщину не то чтобы успокаивающе, но все же сняло напряжение последних дней.

Есть в воспоминаниях блокадников и спор, а точнее, продолжение спора не повседневного ли? Это как с ребенком в семье: А что такое на самом деле блокада? Внучка в прошлом году писала и нынче говорит: Это вырвалось у Таисии Васильевны Мещанкиной ул. Она пыталась, и не раз, дома, среди своих же детей и внуков рассказать какие-то подробности про блокаду — не верили.

А чем она могла доказать? Мы сплошь и рядом сталкивались с этим ожиданием; недоверия, болезненным, опасливым чувством, которое возникало по ходу воспоминаний; по мере того как человек слышал себя, он настораживался, его история сглаживалась, усыхала, подменялась общеизвестными фактами.

И когда он, значит, рассказывал все эти тяжелые истории, что людям приходилось испытывать во время голода, то многие студенты слушали весьма и весьма, так сказать, невнимательно. А после его рассказа вышла девушка и сказала, что она не понимает, что же здесь такого: Но это самое простое — обвинить в глупости, в благополучии, в бездушии.

Или же отмахнуться от них, признать исключением. Стоит вдуматься — при намерениях самых благих, при душевной и гражданской чуткости легко ли человеку, никогда не испытавшему голода, вот так, с ходу, умозрительно представить себе, что это такое.

Что такое долгий ленинградский голод и что значит, при этом голоде кусочек хлеба в граммов, что значит обломок хлебной корки… Нет, требовать этого от человека, выросшего в сытости, в тепле, нельзя, ему рассказывать надо терпеливо, убедительно, воображение его разбудить. Преемственность поколений налагает обязанности на тех и на других. Новые поколения должны узнать, услышать рассказы людей, которые все это перенесли и пережили.

А мы избегали всегда с ними об этом говорить, рассказывать. Может быть, и зря, потому что они так и не поняли. Мишка как-то сказал Тамаре: Вот папа — он на фронте был! Во время одной из записей блокадного рассказа возник разговор, поразивший нас. Рассказывала женщина, слушали ее дочь, зять, внуки. Конечно, и нам и рассказчику лучше было обходиться без посторонних слушателей, но это не всегда удавалось. И уединиться было некуда, кроме того, любопытство одолевало и домашних и соседей.

Впрочем, иногда реплики слушателей помогали, их недоверие, их сочувствие, ахи, слезы, возбуждали память. Та запись, о которой идет речь, была нелегкой, рассказ был тяжелым, и, видимо, младшим все эти подробности о бедах их семьи были неизвестны. Они хотели все знать и не хотели. Сами они никогда не стали бы расспрашивать, но тут слушали внимательно, напряженно. Первым не выдержал зять.

Не такой уж и молодой, не ленинградец, он воскликнул:. Сдать надо было город. Для чего людей было губить? Так просто, естественно вырвалось у него, с досадой на нелепость, на странность того, минувшего. Поначалу мы не совсем поняли, что он имел в виду. Ему было лет тридцать пять, бородатый, вполне солидный мужчина, казалось, он не мог не знать. Потом мы сообразили, что мог. То есть, вероятно, он где-то когда-то слыхал, читал о приказах гитлеровского командования, о планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, но ныне все это стало выглядеть настолько безумным, фантастичным, что наверняка потеряло реальность.

Время, минувшие десятилетия незаметно упрощают прошлое, мы разглядываем его как бы сквозь нынешние нормы права и этики. В западной литературе мы встретились с рассуждением уже иным, где не было недоумения, не было ни боли, ни искренности, а сквозило скорее самооправдание капитулянтов, мстительная попытка перелицевать бездействие в доблесть… Они сочувственным тоном вопрошают: Оправданы ли они военными и прочими выигрышами?

Человечно ли это по отношению к своему населению? Вот Париж объявили же открытым городом… И другие столицы, капитулировав, уцелели. А потом фашизму сломали хребет, он все равно был побежден — в свой срок….

Мотив этот, спор такой звучит напрямую или скрыто в работах, книгах, статьях некоторых западных авторов. Как же это цинично и неблагодарно! Если бы они честно хотя бы собственную логику доводили до конца: И Париж для французов да и для человечества спасен был здесь — в пылающем Сталинграде, в Ленинграде, день и ночь обстреливаемом, спасен был под Москвой… Той самой мукой и стойкостью спасен был, о которых повествуют ленинградцы. Когда европейские столицы объявляли очередной открытый город, была, оставалась тайная надежда: И Париж это знал.

А вот Москва, Ленинград, Сталинград знали, что они, может быть, последняя надежда планеты…. Далее следовало обоснование —…После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населенного пункта. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у ее новой границы. Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей.

Документ этот напечатан в материалах Нюрнбергского процесса изд. Указание это повторялось неоднократно. Так, 7 октября года в секретной директиве верховного командования вооруженных сил было: Москва и Ленинград обрекались на полное уничтожение — вместе с жителями.

С этого и должно было начаться широко то, что Гитлер имел в виду: То есть истребить, уничтожить как биологическое, географическое, историческое понятие. Но подвиг ленинградцев вызван не угрозой уничтожения… Тогда, в блокадные глухие дни, в снежных сугробах Подмосковья о ней лишь догадывались, ее представляли.

Документами она подтвердилась куда позднее. Нет, тут было другое: Мы не рабы, рабы не мы, мы должны были схватиться с фашизмом, стать на его пути, отстоять свободу, достоинство людей. Вы же не были на фронте? Верно, не были, а видели и перенесли не меньше, чем на фронте: Нет, это не обычная склонность старших подчеркнуть преимущества свои и своего времени над людьми и временами нынешними.

До поры до времени многим из них вообще не хотелось ни вспоминать, ни рассказывать. Даже казалось ненужной жестокостью. Но если вчера, может, и стоило щадить израненные войной души соотечественников, то сегодня новым поколениям, наверное, как раз и нужно как можно полнее, подробнее узнать, ощутить, что было до них.

Надо же им знать, чем все оплачено, надо знать не только о тех, кто воевал, но и о тех, кто сумел выстоять, об этих людях, не имевших оружия, которые могли лишь стойкостью своей что-то сказать миру. Надо знать, какой бывает война, какое это благо — мир…. Немолодая и конечно же, как почти все бывшие блокадники, потерявшая здоровье, Екатерина Дмитриевна Янковская-Ладыженская, которую мы видели молодой на довоенной фотографии там красавица, каких мало , заявляет: Я ни у кого не спрашивала, какие у кого чувства остались, но у меня осталось чувство гадливости, и очень долго это чувство держалось, сейчас уже стерлось, притупилось.

Осталось у нас с мужем еще до сих пор чувство пережитого голода во рту. Правда о пережитом миллионами людей в годы блокады, правда документальная, рассказанная людьми, которые все это лично прочувствовали, покажется, быть может, жестокой и сейчас.

Но зато она мы надеемся прорвется к любому сердцу. И к сердцу той девушки, которая и без граммов хлеба прожить может, тоже прорвется. Я выбрал из кучи две чистые стружки, сунул одну в рот, а другую спрятал про запас. Я вынул из кармана вторую стружку и сунул ее в рот. Мне опять стало легче. Почему я не делал этого раньше? Это не блокада, это молодой Кнут Гамсун. Может быть, единственное до сих пор произведение мировой литературы, где голод человека стал основой сюжета, предметом тщательного писательского исследования.

Голод погружает героя романа в такую замкнутость существования, которая исключает взаимопонимание с сытым благополучием окружающих. Сытые голодного не разумеют. Голод у Гамсуна и голод блокадника были разные не физиологически, а психологически — голод блокады был враг, засланный фашизмом, был актом ненависти, войны, участком сражения, которое вели ленинградцы с врагом.

Измученный, полубезумный от голода, мечется одинокий герой Гамсуна в благоденствующей Христиании. И не только ум и сердце наши, читательские, отзываются на то, что происходит с героем, но как бы и желудок и железы. Читатель словно бы сам переживает разные стадии голодания. Выразить силу голода непросто даже большому таланту. Только собственные переживания художника, память о его голодной юности, о мучительных годах хронического недоедания придали этому роману пронзительную достоверность.

Изображение голода у Гамсуна считалось одним из самых сильных в мировой литературе. Любовь и голод правят миром, писал Шиллер, и, не раз повторяя эти слова, Максим Горький считал, что это самый правдивый и уместный эпиграф к бесконечной истории страданий человека.

Голод в романе Гамсуна и голод ленинградской блокады — явления разные. Ясно, что массовый голод — ситуация особая. Тем не менее, что замечаешь при первом взгляде — это сходство состояний:. Помню, приходила домой, и мне так хотелось кушать! Я жила тогда на улице Войтика. У меня там дрова лежали около печки, полено или два. И вот я взяла это полено сосновое, помню и стала грызть, потому что молодые зубы хотели что-то кусать. Вот грызу, грызу это полено, смола выступила.

Некоторые из ее многочисленных переводов остаются и до сих пор лучшими. Гюго, Флобера, Мопассана, Руссо, Лесажа. Этот список авторов — далеко не полный. Оплата труда была всегда ничтожна. Пантелеева , в которых помещены многие переводы Е.

Бекетовой и ее дочерей. Характерная страница в истории русского просвещения. Характер на редкость отчетливый соединялся в ней с мыслью ясной, как летние деревенские утра, в которые она до свету садилась работать.

Долгие годы я помню смутно, как помнится все детское, ее голос, пяльцы, на которых с необыкновенной быстротой вырастают яркие шерстяные цветы, пестрые лоскутные одеяла, сшитые из никому не нужных и тщательно собираемых лоскутков, — и во всем этом — какое-то невозвратное здоровье и веселье, ушедшее с нею из нашей семьи.

Она умела радоваться просто солнцу, просто хорошей погоде, даже в самые последние годы, когда ее мучили болезни и доктора, известные и неизвестные, проделывавшие над ней мучительные и бессмысленные эксперименты. Все это не убивало ее неукротимой жизненности. Также ненавидела она нравственные проповеди Толстого. Все это вязалось с пламенной романтикой, переходящей иногда в старинную сентиментальность. Она любила музыку и поэзию, писала мне полушутливые стихи, в которых звучали, однако, временами грустные ноты: Так, бодрствуя в часы ночные И внука юного любя, Старуха-бабка не впервые Слагала стансы для тебя.

Она мастерски читала вслух сцены Слепцова и Островского, пестрые рассказы Чехова. Чехов прислал ей милую благодарственную записку. К сожалению, бабушка моя так и не написала своих воспоминаний.

У меня хранится только короткий план ее записок; она знала лично многих наших писателей, встречалась с Гоголем, братьями Достоевскими, Ап. Григорьевым, Толстым, Полонским, Майковым. Я берегу тот экземпляр английского романа, который собственноручно дал ей для перевода Ф. Бабушка моя скончалась ровно через три месяца после деда — 1 октября года. От дедов унаследовали любовь к литературе и незапятнанное понятие о ее высоком значении их дочери — моя мать и ее две сестры.

Все три переводили с иностранных языков. Известностью пользовалась старшая — Екатерина Андреевна по мужу — Краснова.

Моя мать, Александра Андреевна по второму мужу — Кублицкая-Пиоттух , переводила и переводит с французского — стихами и прозой Бальзак, В.

В молодости писала стихи, но печатала — только детские. Мария Андреевна Бекетова переводила и переводит с польского Сенкевич и мн. В семье отца литература играла небольшую роль. Дед мой — лютеранин, потомок врача царя Алексея Михайловича, выходца из Мекленбурга прародитель — лейб-хирург Иван Блок был при Павле I возведен в российское дворянство.

Женат был мой дед на дочери новгородского губернатора — Ариадне Александровне Черкасовой. Отец мой, Александр Львович Блок, был профессором Варшавского университета по кафедре государственного права; он скончался 1 декабря года. Специальная ученость далеко не исчерпывает его деятельности, равно как и его стремлений, может быть менее научных, чем художественных. Судьба его исполнена сложных противоречий, довольно необычна и мрачна.

За всю жизнь свою он напечатал лишь две небольшие книги не считая литографированных лекций и последние двадцать лет трудился над сочинением, посвященным классификации наук. Выдающийся музыкант, знаток изящной литературы и тонкий стилист, — отец мой считал себя учеником Флобера. Последнее и было главной причиной того, что он написал так мало и не завершил главного труда жизни: Я встречался с ним мало, но помню его кровно.

Детство мое прошло в семье матери. Здесь именно любили и понимали слово; в семье господствовали, в общем, старинные понятия о литературных ценностях и идеалах. Говоря вульгарно, по-верлэновски, преобладание имела здесь еlоquence 3; одной только матери моей свойственны были постоянный мятеж и беспокойство о новом, и мои стремления к musique4 находили поддержку у нее.

Впрочем, никто в семье меня никогда не преследовал, все только любили и баловали. Милой же старинной еlоquenсе обязан я до гроба тем, что литература началась для меня не с Верлэна и не с декадентства вообще. Первым вдохновителем моим был Жуковский. С раннего детства я помню постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные еще с чьим-либо именем.

Запомнилось разве имя Полонского и первое впечатление от его строф: От зари роскошный холод Проникает в сад. Смутно помню я большие петербургские квартиры с массой людей, с няней, игрушками и елками — и благоуханную глушь нашей маленькой усадьбы.

Серьезное писание началось, когда мне было около 18 лет. Года три-четыре я показывал свои писания только матери и тетке. В книгу из них вошло лишь около После я печатал и до сих пор печатаю кое-что из старого в журналах и газетах. Здесь, в связи с острыми мистическими и романическими переживаниями, всем существом моим овладела поэзия Владимира Соловьева.

Внешним образом готовился я тогда в актеры, с упоением декламировал Майкова, Фета, Полонского, Апухтина, играл на любительских спектаклях, в доме моей будущей невесты, Гамлета, Чацкого, Скупого рыцаря и Трезвые и здоровые люди, которые меня тогда окружали, кажется, уберегли меня тогда от заразы мистического шарлатанства, которое через несколько лет после того стало модным в некоторых литературных кругах.

Теперь же возвращусь назад. От полного незнания и неумения сообщаться с миром со мною случился анекдот, о котором я вспоминаю с удовольствием и благодарностью: Не говоря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два маленьких стихотворения, внушенные Сирином, Алконостом и Гамаюном В. Пробежав стихи, он сказал: Тогда это было обидно, а теперь вспоминать об этом приятнее, чем обо многих позднейших похвалах.

После этого случая я долго никуда не совался, пока в году меня не направили к В. Никольскому, редактировавшему тогда вместе с Репиным студенческий сборник. Первыми, кто обратил внимание на мои стихи со стороны, были Михаил Сергеевич и Ольга Михайловна Соловьевы двоюродная сестра моей матери. Семнадцать лет моей жизни я прожил в казармах л. Гренадерского полка когда мне было девять лет, мать моя вышла во второй раз замуж, за Ф.

Кублицкого-Пиоттух, который служил в полку. Окончив курс в СПб. Введенской ныне — императора Петра Великого гимназии, я поступил на юридический факультет Петербургского университета довольно бессознательно, и только перейдя на третий курс, понял, что совершенно чужд юридической науке.

В году, исключительно важном для меня и решившем мою судьбу, я перешел на филологический факультет, курс которого и прошел, сдав государственный экзамен весною года по славяно-русскому отделению. С годами я оцениваю все более то, что дал мне университет в лице моих уважаемых профессоров — А. Если мне удастся собрать книгу моих работ и статей, которые разбросаны в немалом количестве по разным изданиям, но нуждаются в сильной переработке, — долею научности, которая заключена в них, буду я обязан университету.

Каждый год моей сознательной жизни резко окрашен для меня своей особенной краской. Из событий, явлений и веяний, особенно сильно повлиявших на меня так или иначе, я должен упомянуть: Соловьевым, которого я видел только издали; знакомство с М.

Мережковскими и с А. Казалось бы, самое время вернуться к прежней жизни. Вот только город Чернокаменск, куда девушка приехала для встречи, похоже, имеет на нее совсем другие планы.

Дара и Ник раньше были неразлучны, но это было до их отчуждения — до аварии, оставившей на лице Дары шрамы. Когда Дара исчезает с празднования дня рождения, Ник думает, что сестра снова играет в свои жестокие игры. Только после пропажи другой девочки — девятилетней Мэдди — она убеждается в том, что исчезновения связаны.

Теперь Ник должна погрузиться в интригующий мир потерь, подозрений и найти не только свою сестру, но и себя. Впервые на русском языке! Башни Кремля окрашены в черный цвет: Кровосос Кирилл — рекламный агент отбеливателя для клыков. Выйдя из офиса, он становится целью неведомых убийц с пулями из серебра. Им нужна вещь, которой у него нет, — и тайна, которую он не знает.

Триллер плюс стёб в стиле посткризисной готики. Неизвестные виды упырей — японские нукекуби, карибские лугару, арабские альгули. Пульсация вен двух линий сюжета — микс современной Москвы и Древней Месопотамии. Это юбилейная пятая ежегодная антология лучших новых рассказов в жанре хоррора, мистики и триллера.

Книга, пропустить которую вы не имеете права. Это сто — сто процентов ужасов и кошмаров прошлого, настоящего, будущего, среди которых наверняка есть и ваш персональный кошмар. Три слова — Самая Страшная Книга, — которые стали паролем доступа в мир сверхъестественного для тысяч и тысяч читателей. Мы вновь открываем портал в темное измерение. Рискнете ли вы заглянуть сюда?